Обычный
Крупный
Очень крупный
A
A
A

Стенограмма / 21 окт. 2014 г.

21 октября 2014 года в центральном офисе "Интерфакса" состоялась пресс-конференция на тему: "Модернизация здравоохранения города Москвы. Планы"

Время: 10:00

Адрес: Центральный офис "Интерфакса" (1-я Тверская-Ямская улица, дом 2)

Участники:

Вице-мэр Москвы по вопросам социального развития Леонид Михайлович Печатников;

Руководитель департамента здравоохранения Москвы Алексей Иванович Хрипун;

Главный врач ГКБ №71 Александр Леонидович Мясников;

Главный специалист кардиолог Александр Вадимович Шпектор.

Модернизация здравоохранения Москвы. Планы.

Пресс-конференция в ИА «Интерфакс». 21 октября 2012 г.

«Интерфакс»:

- У нас сегодня в гостях руководство медицинского крыла социального блока мэрии Москвы: вице-мэр города по вопросам социального развития Леонид Михайлович Печатников, руководитель Департамента здравоохранения Алексей Иванович Хрипун, главный врач больницы №71 Александр Леонидович Мясников и главный специалист-кардиолог Департамента здравоохранения столицы Александр Вадимович Шпектор. Тема заявлена широко «Модернизация здравоохранения Москвы. Планы». Тема острая и в этой связи я хотел бы напомнить, что наша пресс-конференция предполагает режим работы вопрос-ответ, поэтому я всех настраиваю на конструктивную, спокойную и размеренную дискуссию.

Леонид Печатников:

- С тех пор, как в одной из московских газет я прочитал о себе, как о «демоне московского здравоохранения», мне еще интересней стало прийти и встретиться с вами для того, чтобы мы с вами поняли, что происходит в московском здравоохранении. Я начну с того, что попало в интернет. В интернет попал документ в половинном виде, который представляет собой исследование, сделанное одной из групп экспертов о состоянии московского здравоохранения после того, как аргументы о том, что оно совсем ничем не оснащено и живет в условиях XIX века, были уже исчерпаны. Мы модернизировали здравоохранение. На это было потрачено невероятное количество денег. Общая сумма, потраченная из Федерального и московского бюджета, составила 105 млрд. рублей. Из них только на оснащение медицинской техникой было потрачено 45 млрд. рублей, что на тот момент составило сумму более 1 млрд. евро. Мы оснастили больницы так, как они никогда не были оснащены и поставили больницы и поликлиники в примерно равные условия, чтобы они могли оказывать помощь в полном объеме и ничуть не меньшую по технологическим стандартам, чем в самых крупных и в самых развитых мегаполисах мира. После того, как это все было завершено, мы провели исследование силами 3-х групп независимых экспертов о том как используется эта техника, как оказывается помощь. Мы рассчитывали на то, что при такой оснащенности эффективность работы системы будет существенно выше. Мы понимали, что при таких диагностических возможностях не нужно будет отправлять пациента в стационар для диагностики, поскольку все эти аппараты появились в поликлиниках. Мы были абсолютно уверенны, что теперь не нужно неделями лежать, что от одного анализа перейти к другому и к концу первого месяца пребывания поставить диагноз, а потом начать лечить. Мы были абсолютно убеждены в том, что при стандартизации хирургической помощи, когда во всех хирургических отделения появилась лапароскопическая техника, среднее время пребывания больных на койке в хирургических отделениях будет уменьшаться, а значит, оборот койки будет увеличиваться. В некоторых больницах так и произошло. В каких? Прежде всего, это произошло в крупных многопрофильных больницах. В тех, в которых изначально медицинский персонал был готов к переоснащению, где люди обучились работе на оборудовании, где они пытались соответствовать новому, повышенному уровню оснащенности, который так неожиданно появился. Но в ряде других учреждений, закупленная техника работала не очень эффективно. Связано это было с тем, что это были больницы с неполным составом отделений. Например, в больнице №11 вообще не было хирургических отделений. Мы проанализировали результаты обследования экспертов. Во многом именно они, а не дорожные карты, которые нам рекомендовали каждая из групп экспертов были плачевными и вызывали возмущение. Причем, те эксперты, которые сравнивали нас с мегаполисами западной Европы и Юго-восточной Азии предлагали еще более радикальную дорожную карту. Меня и моих коллег упрекают в том, что мы работаем в закрытом режиме, не ставя в известность общественность. Но мы еще пока реально ничего не делаем, и конкретного плана у Департамента здравоохранения и Правительства Москвы пока нет. Мы анализируем те дорожные карты, которые нам рекомендуют. Для нас важно не только привести здравоохранение к состоянию экономической эффективности, нам нужно, чтобы не было и социальных последствий, мы понимаем, в какой системе координат мы живем. Мы понимаем, что разруха у нас уже не в подъездах, а только головах. Мы понимаем, что во всем мире организация здравоохранения основана на разделении коек. Они разделяются на койки интенсивного лечения, на которых лечатся больные только с острыми заболеваниями и обострением хронических заболеваний. Именно острые заболевания и обострение хронических заболеваний являются показанием для госпитализаций на интенсивные койки. Именно эти койки работают в системе обязательного медицинского страхования в системе одноканального финансирования. Помимо интенсивных коек в системе ОМС, есть те же интенсивные койки, но работающие вне системы ОМС, которые сегодня нас волнуют в меньшей степени. Это инфекционные, туберкулезные и психиатрические койки. Эти заболевания выходят за пределы одноканального финансирования по ОМС в Москве потому, что привязать их к ОМС – чрезвычайно рискованно. Сегодня эти койки остаются вне того, что вы называете реформой, а я называю модернизацией. Поэтому встал вопрос, что нам делать с теми неэффективными койками, которые работают в системе ОМС. Есть единственный способ реально работать и быть полезными пациентам, чтобы не возить их из одной больницы в другую. Например,еловек приходит в глазную больницу, у него катаракта. В этот момент у него развивается инфаркт, а ни кардиолога, ни кардиореанимации нет. Вызывается 03 и человека из одной больницы ведут в другую. У нас был показательный случай. В специализированной гинекологической больнице доктора-гинекологи пошли на гинекологическую операцию, а в результате уже на столе обнаружили, что это аппендицит, а у них нет лицензии даже на общую хирургию. Именно поэтому основной упор – на многопрофильные большие стационары и социальные койки, которые можно вывести за пределы ОМС и финансировать их напрямую из бюджета без учета тех законов, которые требуют от нас одноканального финансирования. Это то, чего мы хотим добиться. Вопрос в том, как мы хотим этого добиться. Этот вопрос мы сегодня дискутируем, обсуждаем, но пока не пришли к единому мнению. У нас даже с Александром Леонидовичем Мясниковым есть некоторые разногласия. Он настроен гораздо более радикально, нежели я. Как и главный специалист, кардиолог Департамента здравоохранения Александр Владимирович Шпектор, профессор, с помощь которого нам удалось добиться снижения смертности от инфаркта миокарда за 3 года почти в 3 раза. В этом мы приблизились к результатам западных европейских стран. Так вот, русский язык богат и мы привыкли к тому, что под словом «оптимизация» мы автоматически подразумеваем «сокращение». Если бы мы планировали просто сокращение, мы бы называли это «сокращение». Но мы говорим «оптимизация» потом, что сегодня стоится новый корпус и капитально ремонтируется больница им. Боткина, где количество коек будет увеличено. Капитально ремонтируется и реконструируется бывший институт гастроэнтерологии, объединенный с больницей №60, где количество коек тоже будет увеличено. То, что нам необходимо сконцентрировать ресурсы (материальные, технические и человеческие) в крупных больницах г. Москвы – это концептуально очень важно. Это и есть та стратегия, которой мы непременно будем следовать. Что касается более мелких больниц, не приспособленных под оказание высокотехнологичной помощи, то они будут ориентированы на социальные койки, где будут находится хроники вне обострения, где будут находится социальные больные, но для них не потребуется такого колоссального оборудования, таких дорогостоящих и высокотехнологичных приспособлений, как это необходимо для крупных многопрофильных больниц, где будут лечиться больные на интенсивных койках с острыми заболеваниями и с хроническими обострениями.

Вопрос:

- Ходят слухи, что в районных поликлиниках будут закрываться лаборатории? Так ли это? Если так, то где горожане смогут сдавать анализы?

Леонид Печатников:

- В ходе программы модернизации в Москву было поставлено большое количество новой лабораторной и исследовательской техники. Это самые различные анализаторы. Они есть в каждом из 46 взрослых амбулаторных центров и 46 детских амбулаторных. По сути, амбулаторные центы – это поликлиническое ведение. Обычно они находятся в головном подразделении. Кроме тог, существует подразделение окружной лаборатории. 25000 кв.м. занимают мелкие лаборатории, которые находятся в филиалах поликлинических объединений, где работают несколько человек, где стоит техника, которая приобреталась в разное время, где до сих пор считают клетки с помощью микроскопа. Но при наличии серьезного автоматизированного ресурса, можно сконцентрировать все лабораторные исследования в одном месте и выстроить определенным образом логистику, чтобы анализы забирали там, куда человек привык ходить всю жизнь, в свою родную поликлинику. Затем биологический материал доставляется в центральную лабораторию или в лабораторию объединенной поликлиники и там небольшими ресурсами выполняется необходимый исчерпывающий перечень исследований.

Если кто-то из вас лежал в больнице, и вы приносили в больницу результаты поликлинических исследований, то обычно больничные врачи на них не смотрят. Очень важный вопрос стандартизации. У нас в больницах и поликлиниках все должно быть выполнено в одних стандартах. Поэтому в городе создаются 9 «лабораторных фабрик», где будут делаться самые высокотехнологичные анализы, но во всех поликлиниках остаются кабинеты забора крови. Давайте подумаем о пациенте. Ему все равно, где анализируется его кровь, ему важно, чтобы был сделан хороший, качественный анализ, а кровь, мочу он может сдавать там, где сдавал.

Вы знаете, что есть единая медицинская информационная система (ЕМИАС). В этой системе много сервисов, в том числе и лабораторный сервис. Сейчас начинается внедрение электронной амбулаторной карты – это история болезни, которая находится в поликлинике и где зафиксировано все, что происходит с больным. Лабораторный сервис позволяет в автоматическом режиме получать определенные параметры, заносить в амбулаторную карту. Таким образом, они становятся общим достоянием врачей, которые работают с этим пациентом. Вы можете поехать в диагностический центр №6 или в городскую больницу №67 и посмотреть. Там сидит три человека, которые обслуживают комплекс. С одной стороны этого станка закладывается пробирка, с другой стороны выходит бумажка, на которой уже написаны все результаты анализа. Все происходит в автоматическом режиме. Тем многочисленным людям, которые смотрели в микроскоп, считали на арифмометре клетки, не остается места, но это и есть промышленная революция. Люди, которые много лет сидели и считали, а сегодня автоматизированная система их заменяет, будут недовольны. Читайте Маркса - «Капитал», «Восстание ткачей» - все то же самое. У нас новый уровень медицины. Когда мы закупали новую технику, вы нам говорили: «Сейчас вы все закупите, а врачи у вас есть?» Я вас уверял, что такие врачи есть, что они научатся, и многие научились. Некоторые врачи не очень хотят учиться. Я понимаю людей пенсионного, предпенсионного возраста, которым уже трудно переучиться, но некоторым учиться просто лень. Им гораздо проще выйти на митинг, зайти в facebook. Несчастного выгоняют на улицу, а то, что 1,5 млрд. рублей выделено только на переобучение, не учитывается. Мы говорим, что у вас в городе огромное количество вакансий, прежде всего терапевтов и врачей общей практики, которых не хватает. Если вы хотите, то мы предоставим место для переобучения, деньги на переобучение и вакантное место, которое ждет вас в поликлинике. Быть врачом в поликлинике – очень тяжелый труд, хотя оплачивается он хорошо (100 тысяч рублей и более). Конечно, подтягивать электроды к ягодицам не так сложно, как ходить по домам и нести ответственность за пациента. Вы задумайтесь о ваших родственниках, ваших детях и внуках - их кому-то надо будет лечить. Мы врачи говорим вам: «Спасибо вам, что так о нас заботитесь. Спасибо, что вас озаботила наша судьба, но давайте все вместе подумаем о пациентах, о москвичах, кому нужно оказывать качественную помощь на уровне XXI века».

Александр Мясников:

- Необходимость реформ и модернизации – это не желание Леонида Михайловича, или какого-то чиновника что-то сделать. Это необходимость. Вы прекрасно знаете недостатки и те небольшие плюсы, которые стали появляться. Сокращение врачей будет. Но если сегодня я уволю всех персонально непригодных врачей, у меня в больнице некому будет дежурить. Дело в том, что качество подготовки врачей сегодня ужасающе низкое. У нас есть хорошие врачи, но это не заслуга системы, это заслуга их самих. Они читают, они ищут, они ездят на стажировки, они пытаются что-то сделать, но таких врачей меньшинство. Вы прекрасно знаете, что когда идете в поликлинику, врач вам что-то выписывает. Вы идете к другому врачу, он спрашивает, кто это выписал. Идете к третьему, он говорит, что предыдущие врачи хотят вас убить и дает вам другое лекарство. Это недопустимая система. Я считаю, что реформирование нельзя проводить без изменения самой медицины. Сегодня у нас медицина находится на уровне 80-х годов, а когда мы утеряли советское, к другому мы не пришли. Медицина, как наука, давно ушла вперед, мы отстали на десятилетия. Мы лечим так, как лечили в 80-х годах и даже хуже и с этим надо что-то делать. Я считаю, что, сколько бы мы не вкладывали денег, что бы мы ни делали, пока мы не пройдем жесткую переаттестацию, дальше мы не пойдем. Когда российский врач приезжает в США, ему надо минимум 2 года, чтобы подтвердить свой статус. Это говорит вам о том, как это сложно. Во Франции, в Израиле, в Америке те же самые наши врачи в итоге сдают экзамены, начинают там работать и небезуспешно. Там напрячься и перестроиться они могут, а у нас они могут лечить через пень колоду. Сейчас другая медицина и мы должны с врачами что-то решать. Мне также очень нужны квалифицированные сестры и я часто перепрофилирую медицинских сестер. Например, я отказался от процедурных медсестер. Любая сестра должна уметь делать внутривенное вливание. Я говорю, что они будут работать, делать вливания и половина сестер уходят из-за того, что не умеют это делать. У меня есть сестры, которые не умеют делать даже внутримышечные уколы. Мы все равно никуда не денемся от того, что нам надо что-то делать, только надо понимать, что любая эпоха перемен это потрясение. Но если вы хотите починить помещение, надо сначала вас отсюда вывести, все построить, а затем запустить снова. То же самое происходит и с перестройкой здравоохранения. У меня есть такой постулат: «Не думайте, что вы обойдетесь, пересидите. Не пересидите и не обойдетесь». Никуда от этого не деться, весь мир уже ушел в другую сторону и живет там. У нас серьезное отставание. И модернизация, но назревает социальный взрыв, но мы не можем делать шаг вперед и два шага назад. Отступать сейчас нельзя. Меня удивил пример. Женщина работала 20 лет фармакологом в аптеке, затем вернулась в здравоохранение работать врачом. Она не вдела больных 20 лет и это без переаттестации. Раз в пять лет происходит переаттестация, но эта не та переаттестация. Необходимы жесткие экзамены на знание международных алгоритмов лечения и диагностики.

У нас есть передовые центры высокотехнологичной помощи, а я как-то одному директору такого центра сказал: «Знаешь, твой центр приносит больше вреда, чем пользы. Существование таких центров вызывает иллюзию и у народа, и у журналистов, и у Правительства, что у нас все хорошо». Мы построили 5 этаж. А не построили то, что внизу. Они создают только видимость, а основная базовая медицина не выстроена. Самый редкий «зверь» - это терапевт. Их настолько мало, что их знают в лицо. При этом, врачей на душу населения у нас ровно в 2 раза больше, чем в Америке.

Если вы возьмете отчетные доклады Генерального Секретаря ЦК КПСС очередному Съезду партии, то когда говорят о здравоохранении, никто никогда не говорит ни о смертности, ни о летальности, ни о лекарствах. Все говорили так: «Сколько коек на душу населения и врачей на душу населения». Другим похвастаться было нельзя, поэтому мы всех опередили по количеству коек на душу населения и врачей на душу населения. Никто никогда не говорил ни о качестве этих коек, ни о качестве этих врачей. Пока ничего не было, мы ни о чем не говорили. Сегодня, когда есть вся необходимая техника, мы должны понять – на ней кто-то должен работать и работать на ней должны высокопрофессиональные люди. Пока мы не начнем готовить людей и не заставим их подумать, что это место врача дефицитное, на него есть очередь. Если вы плохо работаете, на вас жалуются пациенты, вы грубите, а качество вашего лечения никуда не годится, на ваше место есть еще 3-4 претендента, с которыми будут проведены экзамены и на ваше место придет человек, который этого ждет.

Недавно мне звонит знакомый и спрашивает, надо ли маленькому сыну делать прививки, а то в поликлинике есть разные мнения. В 1941 году за вражескую агитацию расстреливали на месте, а такие врачи убивают десятки тысяч детей по стране. При этом они хотят зарплату, хотят не попасть под сокращение. Я считаю, что халат – это как военная форма офицера. Ты должен выполнять устав и делать то, что положено.

Вопрос:

- Вы говорите, что кадровые решения - часть плана и конкретным действиям еще не приступили, однако уже есть уведомления о сокращении?

- В трудовом кодексе написано, что вакансии в больнице предоставляют в рамках только тех рабочих мест, которые есть в этой больнице. Если сокращается ваша ставка, то вам предлагается то, что есть в конкретной больнице. Если в этой конкретной больнице нет места врача, вам предлагают место медсестры, санитарки. При этом вам предлагают пойти в Департамент здравоохранения, где есть огромный лист вакансий в городе. У нас не хватает больше 5000 участковых терапевтов. Ни о какой безработице говорить не приходится. У нас во всех стационарах профицит врачей-специалистов. Дефицит педиатров в поликлиниках 7515 человек, терапевтов общей практики 5300 вакантных мест. Хирургов в поликлиниках дефицит, вакантных мест - 2041. При этом мы говорим, что у нас безработица?

Вопрос:

- Сколько человек будет сокращено, если все подсчитано до единицы?

Выговорите об обучении. За чей счет будет производиться обучение?

- Обучение будет происходить за счет бюджета города.

Вопрос:

- Получили ли уже врачи уведомление о возможности переобучения? Сколько вообще людей можно будет переобучать?

- Сколько врачей будет сокращено и сколько будет увеличено – решают для себя главные врачи. У главных врачей больниц есть государственное задание по интенсивному лечению. Каким количеством врачей они будут соответствовать этим критериям или у них будут собственные критерии - это дело главного врача. Как он решит, сколько врачей ему нужно оставить, так и будет. Это не касается ни меня, ни Алексея Ивановича Хрипуна. Он руководит сам своим бюджетным учреждением. Тех, кого сократят, придут в Департамент здравоохранения и перед ними будет лист вакансий, куда они могут пойти. Если врач не сможет работать по предоставленной вакансии, то за счет городского бюджета, составленного из средств налогоплательщиков его готовы переобучить. Судя по той реакции, которая сегодня есть в городе, налогоплательщик готов потратить свои деньги на то, чтобы из врача физиотерапевта сделать врача терапевта и у нас есть для этого абсолютно все возможности. Из бюджета Департамента здравоохранения 1,5 млрд. рублей идет только на образовательные программы. Пока мы не потратили даже половины денег. Желающих пройти обучение, переквалификацию, переаттестацию не так уж много. В этом и есть проблема. В США и во Франции люди это делают за собственные деньги.

Вопрос:

- Мне недавно нужен был дерматолог, и я обратилась в 220 поликлинику. Мне сказали, что у них дерматолога нет, но если я заплачу 800 рублей - он вам все расскажет. На приеме оказался тот же дерматолог, у которого я была 1,5 года назад, когда он работал бесплатно. Еще я ходила к врачу эндокринологу. Мне выписали анализы и сказали, что поликлиника их не делает, но делает любой платный центр. Приведет ли модернизация к тому, что я за все буду платить деньги из своего кармана? Аналогичная ли ситуация во Франции?

- У нас в Москве 47 000 врачей и 90 000 медицинских сестер. Это все разные люди разного возраста, разного воспитания, разной квалификации и разной честности. У нас 86 поликлинических объединений, 400 подразделений. Если в 220 поликлинике так сказали, то они сказали неправильно потому, что есть целая дерматовенерологическая служба, которую возглавляет, концентрирует и объединяет центр дерматологии и венерологии с подразделениями в каждом округе. Любая поликлиника обязана направить туда человека на консультацию. Другое дело, если нужно сегодня, а не завтра. Тогда может идти речь о какой-то платной услуге. Мы не можем в каждое из 400 подразделений посадить дерматолога, нет такого спроса. Нет такого анализа, который нельзя было бы выполнить в сети Департамента здравоохранения.

Грубо говоря, из Вас вымогали деньги, и я думаю, если мы соберем здесь больше людей, то вы не одна нам про подобное расскажите. Нам нужно еще более радикально действовать для того, чтобы ни у кого даже в мыслях не было сказать то, что сказали Вам, в 220 поликлинике.

Вопрос:

- Вчера я нашел старую статью, где сказано, что объединение больниц должно завершиться в апреле 2014 года. Когда на Ваш взгляд можно будет говорить о завершении процесса реорганизации медицины? Вы сказали о том, что документ, который обнародован – это всего лишь фрагмент одного из заключений экспертов. Что мешает опубликовать все три?

- Пока все, кто мне звонил, хотели комментариев только по поводу второй части, которая попала в интернет, а первый фрагмент никто даже и не попросил. Единственно, кто попросил, была «Новая газета» и поэтому «Новая газета» получила полностью весь документ. «Новая газета» - единственная из всех средств массовой информации погналась не за сенсацией, а спросила, на основании чего была сделана эта дорожная карта. Ей был предоставлен маленький фрагмент анализа эффективности, который провели эксперты. Там показано, как оценивалось количество врачей, как оценивались результаты обследований. «Новая газета» - первая и единственная, которая попросила источник этих «слез». Это будет опубликовано, это не секретно. Не секретны другие экспертизы, просто они слишком радикальны. Например, в г. Сеуле на 10 млн. населения 25000 коек, а мы сохраняем минимум 35000 только интенсивных коек. Почему мы не успеваем? Мы не успеваем потому, что хотим, чтобы у врачей было время переучиться, чтобы у них было время прийти на эти вакансии, пройти ординатуру, квалификационные курсы. К сожалению, так быстро это не получается и чтобы мы не делали, в одночасье мы не проснемся ни в Париже, ни в Сеуле. Нам на все необходимо какое-то время.

Вопрос:

- Вы сказали, что пока нет конкретных планов по реорганизации. Есть ли какие-то определенные сроки, когда эти планы будут разработаны?

- Я очень рассчитываю, что Департамент здравоохранения даст мне для ознакомления подробный план реорганизации московской медицины к новому году. Мне кажется, этого времени достаточно для того, чтобы все поступившие дорожные карты и анализы к новому году были обнародованы. Наши планы – это не то, что мы завтра объявили, а послезавтра начали исполнять. У нас этот процесс носит непрерывный характер и мы начали его в 2011 году. Например, за 3 года мы уволили 1000 сотрудников административного аппарата, и эти средства перевели на заработную плату практикующих врачей. У нас было около 600 юридических лиц, а сейчас их 330. Часть сотрудников поменяли свою работу. Этот процесс перманентный, но планы, которые сейчас принимаем, будут завершены.

Мы не только готовимся, представляя вакансии в московской сети. Поскольку у нас 1/3 сотрудников из Подмосковья, мы привлекли Департамента Министерства здравоохранения МО и перед нами есть лист вакансий. Им не хватает 37000 врачей, а всего 50000 медицинских работников. Зарплаты они тоже повышают. В этом смысле Воробьев молодец. Москва не может своей средней региональной зарплатой вытягивать кадры из всего бывшего Советского Союза. У нас 15% людей работают вообще из других регионов России, включая Северо-Кавказские республики. Мы должны понимать, что отвечаем за москвичей и первые, кого мы должны обеспечить и работой, и всеми благами – это москвичи, московский бюджет. Мы не отказываем никому, если для этого есть вакансия. Вы, как профсоюзы, должны понимать, что рынок труда – это такая же реальность, как и все остальное. У нас огромный рынок вакансий в МО по месту жительства. Даже если все трудоустроятся, вакансии еще останутся, но по востребованным профессиям, по востребованной квалификации.

Вопрос:

- Вопрос связан с лабораторными исследованиями и картами медицинского обслуживания. Одна сторона дела – подготовка специалистов, другая сторона дела – контроль за качеством. Какое количество крупных больниц, по Вашему мнению, должно остаться в Москве? Когда мы увидим эти больницы и что станет с высвободившимися помещениями?

- Мы стандартизируем лабораторные исследования. Закуплена самая высокотехнологичная лабораторная техника. В Москве будет создано 9 фабрик, где все будет стандартизировано, то, что мы называем «следим за качеством» будет в едином ключе и у поликлиник, и у больниц. Все будет сделано на одних и тех же аппаратах с одними и теми же реактивами, с одной и той же стандартизацией. Человек возьмет кровь в пробирке, поставит ее в одной стороны станка, а с другой стороны у него появится бумажка с результатами. Это то, что мы уже реально сделали. Именно поэтому часть людей с высшим образованием, которые сидели в больницах и поликлиниках, смотрели в микроскоп и все видели все разное, эти люди сегодня должны переквалифицироваться. Эта промышленная революция уже не оставила для них место.

Быстро увидеть это не получится, но мы рассчитываем, что к концу 2016 года уже полностью будет понятно, сколько у нас останется крупных многопрофильных больниц. Мы сегодня рассчитываем на 35 больниц. Это примерно тысяча коечных больниц, которые будут работать в системе ОМС по интенсивным койкам.

При этом мы не считаем инфекционные, туберкулезные и психиатрические больницы. У нас отдельно работает дерматовенерология в отдельном центре и специализированные онкологические больницы. С 2015 года онкология и гемодиализ уходят в ОМС. Мы посмотрим, как они будут существовать. Несмотря на все и понимая, что нужна какая-то адаптация, мы зарезервировали средства для химиотерапевтических препаратов. Онкология в ОМС должна адаптироваться. У нас должны быть некие стратегические резервы, в частности по химиопрепаратам для пациентов.

Что такое концессия больницы №63? На месте больницы №63 по условиям концессионного договора может быть только больница. За право заключения концессии в бюджет был заплачен 1 млрд. рублей. Кроме клиники европейского медицинского центра в конкурсе принимали участие еще 2 компании, но когда встал вопрос, что за право надо заплатить 1 млрд. рублей в казну, две остальные клиники отпали. Обязательства, которые берет на себя европейский медицинский центр – потратить $ 12,5 млн. на создание новой высоко технологичной больницы, при которой 40% пациентов будет лечиться по полису ОМС. Когда мои бывшие коллеги показали мне эту историю, я сказал, что умываю руки потому, что отвечать за коммерческий успех такого дела, я бы не решился при том, всё что они построят, по закону будет принадлежать городу. Они даже не могут кредитоваться под ту недвижимость, которую возводят. Вам же все равно, кто управляет больницей, вам нужно получить качественную услугу. Если 40% пациентов будут обслуживаться по ОМС,

то пациенту совершенно все равно, если у него не будут просить деньги. Они считают, что с рынка за счет оказанной высокотехнологичной помощи, за счет иногородних пациентов, за счет тех, кто будет приезжать и лечиться у них за реальные деньги, они обеспечат небольшую рентабельность этого проекта. Часть других зданий, которые будут высвобождаться в процессе этой модернизации, будет использована под социальные койки, часть будет передана в казну города. Город будет распоряжаться этим так, как считает нужным. У Департамента здравоохранения нет ни одного здания в собственности. Собственником является казна – Департамент имущества. По закону Департамент здравоохранения не может распоряжаться своей собственностью. В больнице №63 несколько зданий было аварийных, последнее здание 1974 года было в плохом состоянии и при присоединении к 1-й градской больнице было понятно, что от нее можно отказаться, как от больницы. Что будет делать Департамент имущества, если нам, в конечном счете, удастся высвободить какие-то помещения больниц, которые сегодня признаны неэффективными нашей экспертизой и при этом состояние этих зданий настолько неважное? К тому же далеко не все больницы, признанные неэффективными находятся в центре города.

Вопрос:

- Практика передачи комплексов зданий будет продолжена? Эксперимент с ГКБ №63 признан удачным? Вы сказали, что многофункциональные больничные комплексы будут финансироваться за счет ОМС, а за счет чего будут финансироваться социальные койки?

- Пока она удачна только с той точки зрения, что 1 млрд. рублей уже получен и потрачен. Это самая большая удача. Комплекс еще не построен, проект я видел, он очень красивый. Сейчас приступают к сносу этих зданий потому, что использовать эти здания оказалось невозможно. Кто будет финансировать остальное? Когда мы финансируем интенсивные койки, мы должны оставить в системе обязательного медицинского страхования и здесь одноканальное финансирование. Их мы можем профинансировать только в части стройки, капремонта и закупки оборудования больше 100 тысяч рублей. В этом тоже есть проблема. Когда это все писалось, казалось, что оборудование выше 100 тысяч рублей – это что-то космическое. Сегодня есть оборудование, ремонт которого стоит гораздо дороже 100 тысяч рублей, а мы по закону не можем это профинансировать потому, что это считается ремонтом, а ремонт не вошел в эту строчку закона. Те социальные койки, которые остаются, мы можем их финансировать из бюджета. За 3 года так снизить смертность от инфаркта миокарда не удавалось ни одной стране мира. Обычно на это уходит 10 лет, чтобы достичь таких результатов. Когда мы говорим о младенческой смертности, мы тоже об этом умалчиваем. С 2012 года у нас новые критерии живорожденности. Если раньше только после 1 кг ребенок считался живым, то сегодня ребенок весом 500 гр. считается живым и его надо выхаживать. По новым принципам живорожденности младенческая смертность не превышает той смертности, которая была при старых критериях живорожденности. С новыми критериями нам удалось вернуться к тем цифрам, которые и так не велики 6,1%. Мы должны понять, что москвичи минимум на 5 лет живут дольше, чем все российское население при том, что москвичи употребляют алкоголь не меньше.

Тем не менее, продолжительность жизни минимум на 5 лет выше. У нас концентрируются самые тяжелые онкологические больные со всей России. Выявляемость онкологических больных в силу модернизации в несколько раз больше, а смертность от онкологических заболеваний у нас не выше, чем в РФ. У нас онкологический центр им. Блохина и онкологический институт им. Герцена, где принимают онкологических больных со всей РФ.

Мы действительно добились существенного снижения смертности от инфаркта миокарда, но при этом не придумали ничего принципиально оригинального. Мы сделали ровно то, то в абсолютном большинстве европейских мегаполисов существует уже 10 лет. Это называется «инфарктная сеть». Это система логистики от момента обращения больного в скорую помощь, которая меньше, чем за час должна привести его не в любую больницу, а только в ту больницу, где есть круглосуточная ангиографическая служба. В этой больнице в течение следующего часа ему должна быть открыта затромбированная коронарная артерия, что и было причиной инфаркта и в этой артерии должен быть установлен стент. Это общая мировая практика лечения инфаркта. Это было сделано, прежде всего, в мегаполисах потому, что расстояния небольшие, быстро успевали довести. Раньше в Москве были объективные причины, препятствующие созданию такой современной инфарктной сети. Просто не было достаточно ангиографических центров. Сейчас у нас 21 такой центр, а на весь Лондон их всего 8. То, количество, которое у нас сейчас есть, нас вполне устраивает. Надо только создать еще такие центры в Зеленограде, и в Новой Москве. Сейчас мы практически полностью перешли на прямое стентирование коронарных артерий. Если 2 года назад прямое стентирование получали 30% больных, то сейчас 75%. Летальность составляет порядка 9%. Почему не ниже? Можно ли снизить дальше? Во-первых, это уже очень хорошие цифры и я думаю, что мы сможем их повысить за счет того, что нам надо научить наших людей раньше вызывать скорую помощь. У нас очень терпеливый народ – обращаются на 2-3 день. Сейчас мы открываем активную рекламную компанию. Павел Лунгин по нашей просьбе снял ролики на эту тему. Почему у нас 9%, а не 6-7% как во многих других городах. Тут мы упираемся в то, о чем говорил Александр Леонидович. Мы упираемся в самую главную проблему московского здравоохранения. Мы упираемся в проблему квалификации кадров. И я думаю, что имею право это сказать: главный специалист – это должность внештатная, а моя основная работа – заведующий кафедрой кардиологии московского государственного медико-стоматологического университета. 30 лет я занимают постдипломным усовершенствованием врачей. Должен сказать, что картина довольно печальная. Сейчас она немного меняется, меняется в том смысле, что есть образованные, интересующиеся своей специальностью, люди, у которых есть возможность и читать, и смотреть, и ездить по конференциям. Департамент здравоохранения сейчас активным образом отправляет врачей на разные курсы и семинары. Когда мы сказали, что больных с инфарктами сейчас возят только в те клиники, где есть круглосуточная ангиография, стали ходить делегации и в Департамент, и ко мне и говорили, что так замечательно лечат инфаркт миокарда. Так его лечили 20-30 лет назад. Сейчас без экстренной ангиографической службы мы не можем лечить инфаркт миокарда. Помимо общей проблемы с квалификацией врачей, в кардиологии есть свои особые проблемы, не ведомые миру. Например, как вы думаете, где должен лечиться больной с острым инфарктом миокарда? Во всем мире это называется кардиореанимация, у нас это называется так же. Но фициально в нашей стране кардиореанимации не существует. Она есть де-факто, но её нет по закону. По какому-то приказу Минздрава 30-летней давности у нас есть только общее реанимационное отделение, и инфаркт может лечить врач, получивший специализацию анестезиолога-реаниматолога, а это совсем другая специальность. Мы и обращались, и писали письма, но пока формально мы с места не сдвинулись. Департамент здравоохранения сейчас направляет всех врачей, которые работают с инфарктными больными, имеют только специализацию по общей реаниматологии. Сейчас мы сняли «сливки» с того, что мы просто правильно перенаправили потоки больных и оборудовались.У нас все лечат четко по стандартам. Любое отклонение от стандартов врач должен объяснить, почему он поступил именно так. Но самый сложный вопрос – квалификация врачей. И нельзя называть отделение «кардиореанимацией» и называть себя «кардиореанимотологом» и даже «кардиологом», если нет ангиографической установки и возможности стентировать коронарные артерии. Именно поэтому и происходит эта реструктуризация, и те больницы, где этого нет, не могут выполнять эти функции, как бы они не назывались. То же самое будет касаться инсультных больных. Отделение не может быть названо «инсультным», если там невозможно провести МРТ, КТ, тромболизис. Я очень вас прошу отнестись к этому с пониманием того, что, то, что делается, нужно соотносить с интересами наших пациентов. Я к вам обращаюсь не как вице-мэр, а как старый врач, который более 30 лет прожил в этой профессии – давайте подумаем кто для кого. Я рад, что вы так вступились за врачей, за медсестер. Спасибо вам за это. Обычно, нас считали сферой обслуживания, но теперь давайте подумаем и о вас самих, и о ваших родных, о пациентах, что надо сделать в их интересах, чтобы они не просто пришли, отлежали на койке и им прокапали неизвестно что, а чтобы они получили реальную высокотехнологичную помощь. Для этого «железа» у нас предостаточно. Трагедия нашей медицинской школы – реальность. Для этого есть свои причины и заложены они не в 90-х годах. Фундамент этих проблем заложен в 70-е годы. К сожалению, мы либо уже потеряли медицинские школы, либо находимся в процессе их потери. Поэтому мы вынуждены отправлять наших докторов учиться за счет налогоплательщика в Швейцарию, Женеву, Израиль, Германию. 500 наших докторов уже прошли зарубежные стажировки потому, что, к сожалению, сегодня мы вынуждены искать «пророка» там - в своем отечестве мы этих «пророков» не уберегли. В этом и есть проблема, которую мы должны быстро решить иначе мы просто не выживем. Богатые люди выживут, они будут лечиться в том же EMC, будут ездить в Америку, Израиль, Германию, Австрию. У нас оборот иностранного медицинского туризма в год $2 млрд. Такую сумму наши соотечественники оставляют за границей в местных медицинских центрах.

Недавно я был с визитом в Турции - они получают от больных из России $100 млрд. в год. Невозможно перестраивать здравоохранение, не перестроив медицину. Человек – он один, что американец, что японец, что русский, а медицина одна. Она бывает правильной и неправильной. Так получилось, что у нас медицина не совсем правильная, нам надо соединяться со всем миром. Организация может быть разной, а суть медицины одна: вы приходите ко мне и я должен вам дать такое же лечение, как в любой цивилизованной стране. Тут надо начинать с обучения, с базового обучения и его надо начинать давать здесь. Врач должен владеть английским языком как латынью раньше. Врач должен читать каждый божий день и все врачи должны иметь личное лицензирование, чтобы если что, он мог положить лицензию на стол и быть лишенным права работать, если что-то не так. Не надо только стонать про ужасы перестройки – это то, что необходимо сделать, чтобы выжить.

Вопрос:

- Сколько будет социальных коек?

- Это все будут решать главные врачи. Когда мы понимаем, что реструктуризация интенсивных коек у нас завершена, мы будем говорить о социальных койках. Не надо гнаться за этими цифрами. Никто на улице не останется.

Вход в систему

Чтобы оставлять комментарии, Вам
необходимо войти в личный кабинет.

Расширенное меню

Отзыв о работе сайта

Отзывы собираются анонимно и предназначены для поиска ошибок на сайте. Ответы на отзывы не предусмотрены.

Для обращения в Департамент здравоохранения:
http://dzdrav.mos.ru/contacts/reception/

Спасибо!